Нельзя верить, что люди превращаются в столбы солянии, возносятся к планетам, ездят колясками по морском дне и по воздухе, солнце, будто карета, останавливается и назад подается, железо плавает, реки возвращаются, от гласа трубного разваливаются городские стены, горы, как бараны, скачут, реки плещут руками, дубравы и поля радуются, волки с овцами дружат, волы со львами пасутся, резвятся мальчики из аспида, восстают мертвые кости, падают из яблонь небесные светила, а из облаков крупяная каша с перепелками, из воды делается вино, а немые, напившись, беседуют и прекрасно поют и прочая, и прочая. (Потоп змеиный).

 Какое тут чудо, которое здесь мистика! Категорическое отрицание веры в загробную жизнь, нескрываемое насмешки над библейскими мифами, убеждение в невозможности совмещения несовместимого и 96 нарушения законов природы. Нет, жизнь не знает чудес и непостижимого! Оно может открыться науке особой: Этот то наука самая высокая и самая новая. Новая том, что ей нигде не учатся.
 А предавно том, что нужнее (Асхань).  Итак, Сковорода призывает не к вере, а к разуму. А что он любит яркий антитетичний образ, то источник этого в глубоко восприняты им диалектике древних, которое вступает в него новых форм: Бог везде справедлив, ибо смешивает все вещи, нет ничего чистого - бог все смешал. Ибо горькое покрывается сверху сладким.
 Начинающийся сладким, иметь горький конец. Наоборот, сладость предполагает тяжелый труд.

 Сладкое познает позднее тот, кто может проглотить неприятное, И слабые сердца могут начать сладким, Но только в лучших из людей сладким заканчивается работа.
 Так напишет он в одном из своих латинских стихов, и так встанет перед ним проблема: легкий путь к добру? Если все смешано, то путь должен быть тяжелый, по крайней мере напочат-ку. Если же путь тяжелый, то зло сильнее добра, и научить людей добру будет трудно. Итак, суть дела в диалектике добра и зла.
 Именно отсюда идет интерес Сковороды до Эразма Роттердамского и Амоса Коменского. Во времена, которые были давностью уже для Сковороды, апелляция к иррациональному, к миру чувств, к тайнам бытия была нередко формой ухода от религиозно-догматического засушивания человеческой личности, показом полноты человеческого я, зародышем гуманистического мировоззрения.
 Можно утверждать, что все это было пережито и передуманное Сковородой раньше, еще до заграничной поездки. Вся литература, следы знакомства с которой можно найти в его произведениях, была в библиотеках на Украине. Поэтому зарубежные впечатления не могли удовлетворить его духовной жажды.
 Увидеть истину нелегко, рассуждает Сковорода. Способны на это глаза не всякого, а лишеьтих, кого обычно называют блаженным. Но найти и увидеть то, что видят блаженные, может ко-жен: для этого надо иметь не какие-то особые глаза - просто надо искать. Не может быть истиной то, что доступно одному или нескольким; истина должна быть доступной всем, как и счастье, - иначе не было бы ни истины, ни счастья. Итак, истина и счастье были известны нашим предкам, следовательно, и у нас есть дух предков. Книги доносят до нас множество мнений, споров, сведений; пытаться все перечитать и найти у кого истину - вещь бессмысленная 97 и невозможна, она закончится обретением новой доктрины, а не знания. По разным доктринами, по различным словесными оболочками у разных авторов можно и нужно найти нечто общее - суть, которая часто скрывается за чешуей чужих слов и незнакомых образов.
 Эти мысли, высказанные Сковородой позже в одном из писем, выражающих его отношение к культурному наследию прошлого. Мы не знаем, когда и как созрели такие убеждения, но тот факт, что за рубежом Сковорода снова обратился к хорошо знакомой и отвергнутой в студенческие годы библии, свидетельствует о том, что такие мысли у него появляются именно в это время; Сковорода понял , что не найдет правды ни в новой книге, ни в новом интересном собеседнике. Везде будут только доктрины и слова.

 А все очень просто.